Институт комплексного развития территорий  Институт экологии города
главная
главная
  карта сайта
карта сайта
  контакты
контакты
       
 

 

Наши интеллигенции

Иван Лукьянович Солоневич (1891-1953) - известный русский публицист, эмигрант.

Начало этой статьи читайте в № 1 (25) нашего журнала. Она доказывает, что просчёты в развитии российских территорий объясняются тем, что мы привыкли считать западные образы ведения экономики неоспоримым идеалом. Мы не хотим думать, и искать собственные решения собственных проблем, и, повторяя ошибки трехсотлетней давности, стараемся затянуть Россию в жёсткий корсет американо-европейских стандартов.

 

Пророки ненависти

Я никак не собираюсь изображать русский народ в качестве полуторастамиллионной массы серафимов и херувимов, помавающих своими белоснежными крылышками и поющих осанну в вышних. Я знаю: кроме крылышек есть и дубьё, кроме осанны есть ещё и мат. Были и есть такие вещи, как снохачество, как делёжка земли не саженями, а оглоблями, были и есть грубость и дичь. Сейчас, пожив среди европейских крестьян, я уж совсем не могу сказать: где же, собственно, этой дичи больше? Здесь - электрические печи, но нет бань. Нет мата и мордобоя, но есть сутяжничество и доносы. Есть стойловое содержание коров, но их, этих коров, большая половина туберкулёзных. Есть вежливость - но не дай Бог споткнуться - задушат. Так что о пропорциях дичи и культуры трудно сейчас говорить. Может быть, всё это будет слишком уже личными наблюдениями?..

Однако если мы отбросим всякие личные точки зрения и если мы по мере возможности объективно, на основании самых общеизвестных фактов сравним русский отрезок истории - Москву - с его современниками и сверстниками, то мы отметим в нём отражение того, что не очень правильно называется мягкостью русского характера. Это не есть мягкость - русский характер может быть и бывает очень суровым. Но тот уровень изуверства и злобности, который присущ человечеству вообще, у нас находится несколько ниже уровня мировых океанов. У нас никогда не было инквизиции. У нас никогда не было религиозных войн. У нас никогда не было ничего похожего на средневековые и кровавые споры номиналистов и реалистов. У нас - до ВКП(б) - никогда не было такого организованного изуверства, как иезуитский или доминиканский ордена*.

У нас никогда не было такого беспощадного подавления инаковерующих и инакомыслящих, какие были в Западной Европе. У нас никогда не торговали скальпами тунгусов и прочих, как американцы торговали скальпами индейцев. У нас никогда не было подавления и даже завоевания народов: сравните судьбу Ирландии в демократической Англии и судьбу Финляндии в царской России. Русский народ, самым беспощадным образом ликвидировав татарское иго, нынче со своим «вековым врагом» уживается в самом лучшем виде. Неужели, наконец, простой случайностью является то обстоятельство, что для «карающего меча революции» или чрезвычайки почти не нашлось русских рук? За четверть века ее бескровного и безубойного существования на посту её руководителей мелькали: Дзержинский, Менжинский, Петерс, Лацис, Заковский, Ягода, Берия. Только на несколько месяцев - это за двадцать пять лет! - вынырнул было Ежов, да и тот куда-то провалился. Неужели это только случайность?

Русский мужик и рабочий всегда прекрасно уживались со всеми своими соседями: и с татарами, и с мордвой. Никому и в голову не приходило резать татарина потому, что он верует в Аллаха, или бурята, потому что у него бог - чурбан. Те идиотские преследования староверов, молокан и прочих «сектантов», которые так запятнали нашу церковную историю, пошли от Никона. Народ как был, так и остался ни при чём. С его точки зрения, «что город, то норов, что деревня, то обычай» - пусть каждый живёт при своих. Этой терпимостью проникнута, между прочим, и вся колонизационная история русского народа. Иначе - империя не была бы создана. И вот этой-то терпимости у русской интеллигенции не было и следа.

Если вы хотя бы мельком пробежите любую историю русской общественной мысли (или, что то же самое - историю русской революционной мысли), то вам, конечно, бросится в глаза необычное любвеобилие всех её властителей, сеятелей и творцов. Со страниц любой книги на вас будет взирать целый сонм истинно святых людей. Наследники наших сеятелей и их преемники приложили, можно сказать, поистине сверхчеловеческие усилия, чтобы - как и в случае с Петром - изукрасить портреты своих предков нимбами, ореолами и крыльями. «Святой идеал» склоняется на каждой странице. «Униженные и обиженные» высовываются из-за каждой строчки. «Правда», «свободы», «любовь» и все такое склоняются во всех мыслимых падежах. Сахаринно-паточные стихи, украшающие по этому поводу второсортную русскую поэзию, известны всем: «брат мой, бедный, страдающий брат»... «Над вольной мыслью Богу не угодны - насилие и гнёт»... «Где тяжко дышится, где горе слышится - будь первым там». Рифмы были точно стандартизированы: «вперёд» и «народ», невинная кровь и святая любовь, идеал и Ваал. Человеку, не дожившему до торжества идеалов любви и правды - до 1917 года, могло казаться, что всё это совершенно всерьёз. Что действительно в ликах наших сеятелей возродились на Святой Руси древние святые христианства, правда, в несколько модернизированном виде, в соответствии с самоновейшими данными экономических наук. Но всё-таки святые. И тогда совершенно логично и естественно возникает вопрос: так откуда же взялась чрезвычайка? Неужели она одна во всем мироздании является следствием без причины, дитём без родителей, результатом этакого непорочного зачатия, самопроизвольного зарождения? Свалилась с неба в порядке самого обыкновенного богословского чуда - как манна на иудеев в пустыне?

Советскую власть мы можем оценивать с самых разнообразных точек зрения. Среди моих читателей найдутся, конечно, люди, оценивающие её «в общем и целом» положительно: да, были ошибки, но всё-таки... Найдутся и безоговорочные сторонники - все те, кто ухитрился урвать себе портфель пожирнее и кто пока ею же ещё не расстрелян. Но при всем разнообразии всех мыслимых точек зрения немыслима все-таки одна - совершенно немыслимо отрицание основного свойства большевизма: его крайней нетерпимости ко всякому иному мнению или даже ко всякому иному оттенку того же коммунистического мнения. Это и есть то свойство, которое, по словарям иностранных слов, называется фанатизмом, а по Далю - изуверством. Убиваются не только классовые враги вроде Николая II Романова, но и самые близкие классовые друзья, вроде Николая Бухарина. «Вольная мысль» попала в такой переплёт, какого не удалось организовать даже и инквизиции, а от всех свобод остались: ворон, кости заносящий, Макар, телят гоняющий, и вообще - кузькина мать во всех ее разновидностях.

Это - общий фон коммунизма, основное психологическое свойство. На этом общем фоне развёртываются отдельные мероприятия советской власти.

  1. Национализация земли, промышленности, торговли, транспорта и прочего - то есть «обобществление средств производства».
  2. Организация партии, проводящей в жизнь и контролирующей это обобществление.
  3. Организация террора, защищающего монопольную власть партии над всем остальным населением страны.
  4. Обезземеливание русского крестьянства, переведённого в колхозах на степень платных и голодных казённых батраков.
  5. Беспощадное истребление «врага» во всех его формах.

Те из сеятелей, которым удалось унести святые свои ноги за границу и которые поэтому имеют возможность издавать какие-то звуки, с совершенно научным выражением лица утверждают, что - как это ни странно - всё это, действительно, с неба свалилось. Хотя и не божественное, но всё-таки чудо. Были посеяны только идеалы. И только - самые святые. И только семенами, научно очищенными от всякого «Ваала». А взошла действительно чрезвычайка. Хотя и диавольское, но всё-таки чудо: нечистый попутал...

Я никогда не утверждал и сейчас не утверждаю, что на истории русской общественной мысли я собаку съел: не ел и не собираюсь. Но, оказывается, самого поверхностного взгляда на эту историю достаточно, чтобы обнаружить там вещи, которые наши историки не хотели замечать - так же, как и в истории Петра. Нужно было рисовать икону Св. Интеллигенции, и поэтому нельзя было считаться с фактами, которые резали эту святость под корень. Нужно было рисовать фигуру полубога, гения, Преобразователя - поэтому нельзя было замечать сифилиса, пьянства, зверства, бездарности и трусости. Так, из почти сплошной грязи таинственным научным способом возникает ослепительный ореол. Почти так же, как из сивушных масел - парфюмерные ароматы.

Из всех наших сеятелей особенного ореола удостоился Белинский, первый официально канонизированный святой интеллигентского ордена и один из первых русских гегельянцев. Я не буду перечислять изломов его «генеральной линии» и «переоценок ценностей» - переоценки были хроническим явлением у всей интеллигенции. Не буду говорить и о его заслугах перед литературой - они, конечно, были. Но прозвище «неистового Виссариона» было получено им недаром: с одинаковой нетерпимостью он сегодня защищал то, что ругал вчера, и ругал то, что вчера защищал. На фоне неустойчивой психики нетерпимость была постоянным явлением. И в письме к Боткину от 28 июля 1841 года своё общее мироощущение он формулировал так: «Личность человеческая сделалась пунктом, на котором я боюсь сойти с ума. Я начинаю любить человечество по-маратовски: чтобы сделать справедливой малейшую часть его, я, кажется, огнём и мечом истребил бы остальную».

Это, конечно, и есть изуверство. Но Белинский говорил о нём, так сказать, с некоторыми примечаниями - и в палату сумасшедшего дома вошли, как в само собою разумеющийся рабочий кабинет: «ликвидация кулака как класса».

Историк русской литературы Иванов-Разумник, из книги которого я заимствую эту занятную цитату («Русская литература», изд. 1923 г.) издевался так:

«"Белинский роди Чернышевского, Чернышевский роди Добролюбова, Добролюбов роди Писарева" - так беззубо (курсив мой. - И.С.) насмехался когда-то Погодин над деятелями шестидесятых годов».

Может быть, и в самом деле беззубо - зубы оказались на стороне сеятелей. Но теперь видно несколько дальше: Белинский роди ВКП(б), во всяком случае, в части её «маратовской любви» к человечеству.

Герцен («Былое и думы») рассказывает о том, как во всенощных спорах о Гегеле он и его товарищи хотя бы и «со слезами на глазах» - но всё-таки «расходились врагами на всю жизнь». Врагами на всю жизнь. Из-за чего? Из-за вопросов «внебытия» и «инобытия». Русский мужик не собирался никогда ни прибегать к огню и мечу для истребления несчастного большинства человечества, ни становиться врагом татарина из-за вопросов Христа или Магомета; для русского мужика - может быть, и не сегодняшнего - вопрос о Христе был несколько ближе, чем вопрос об «инобытии» для Герцена. Я думаю, что основная психологическая разница между «интеллигенцией» и «народом» будет достаточно ясна даже из этого сопоставления. Так, несколько позже Иван Иванович Сталин поссорился с Иваном Никифоровичем Троцким из-за вопроса о внебытии перманентной революции - только эта ссора кончилась несколько менее комически, чем у Гоголя.

Здесь, в этих признаниях, чувствуются первые камни изуверского фундамента русской интеллигенции. С каждым десятилетием этот фундамент рос. Несколько позже Герцен пишет о радикальной русской интеллигенции:

«У них учреждена своя радикальная инквизиция, свой ценз для идей. Идеи и мысли, удовлетворяющие их требованиям, имеют право гражданства и гласности, другие объявляются еретическими и лишены голоса. У наших староверов образовалось свое обязывающее предание, идущее с 1789 года (Французская революция. - И.С.), своя религия, религия исключительная и притеснительная (Фотандерен Уфер, 1850).

Как видите, интеллигентские принципы свободы мысли были достаточно точно сформулированы почти сто лет тому назад. И советская цензура выросла именно из них: свобода, но только для нас. И все эти высказывания вовсе не были случайными - они случайно прорывались в печать, но они отражали глубочайшую сущность русской интеллигенции. Уже Фонвизин («Выбор гувернёра» действие 3, явление 5) говорит о необходимости истребления - с условием, правда, чтобы «число жертвуемых соразмерно было числу тех, для благополучия коих жертвуется».

А Шигалев Достоевского («Бесы») предлагает безграничную свободу одной десятой части человечества и безграничное право над остальными девятью десятыми, которых, к сожалению, истребить всё-таки нельзя - а было бы лучше и вовсе истребить».

Идеи Белинского - Шигалева - Сталина - идеи, конечно, сумасшедшие. Ибо если бы и удалось истребить девять девятых, то ни из чего не следует, что оставшаяся одна десятая начнёт наслаждаться и счастьем, и свободой. Снова возникнет вопрос о новых девяти десятых - как он на практике и возник. Коммунистическая партия, которая составляла если не одну десятую, то, во всяком случае, одну двадцатую населения страны, подавив и поработив остальные девятнадцать двадцатых, во-первых, пришла к необходимости вырезать ещё девять десятых, но уже из своей же среды. Однако и те, кто вырезал, никаких свобод от этого не приобрели. У них есть кое-какие привилегии, но они живут-то в таком же рабстве, как и все остальные. Так созрела и так была реализована сумасшедшая идея Белинского-Марата. Так что Виссарион Григорьевич является вполне законным духовным отцом Иосифа Виссарионовича.

Человек должен быть счастлив, говорит эта сумасшедшая идея, и каждый из сумасшедших к этому прибавляет: но счастлив по моему рецепту, по рецепту той «теории науки», которая в данный момент засела и в моей гениальной голове. Все, кто стоит по дороге этому счастью, все, кто не понимает гениальности моей идеи, должны быть истреблены. Совершенно так же рассматривала вопрос святейшая инквизиция. Пытая и сжигая еретиков, она вовсе не проповедовала даже и ненависти к ним: это глупые люди, которые не понимают: единственный способ спасти их от вечных мук - это застенок и костёр. Те «издержки революции», которые еретик претерпевает за какой-нибудь час пребывания на костре, гарантируют ему очищение всех земных грехов его и дают вечное и неземное блаженство. Простой, совершенно ясный и в высокой степени человеколюбивый подход. И, кроме того, научный подход. В те времена, когда родилась инквизиция, вся Европа считала Священное Писание абсолютной истиной - как теперь в СССР считается диамат. В той главе Евангелия, где Христос посылает апостолов приглашать людей на пир, есть фраза, которую можно перевести и так и так. Можно перевести: «попроси прийти», и можно перевести «заставь прийти». Инквизиция перевела «заставь войти». И начала заставлять.

Истоки инквизиции были, как вы видите, и человеколюбивыми, и научными. Св. Доминик, положивший идеологическую основу этой организации, может быть, и не был сволочью - хотя сумасшедшим он, конечно, был. Как, может быть, не был сволочью и Белинский - он был уродом, «кастрированным человеком», как о нём отзывается Л. Толстой. Но впоследствии, в ходе событий, отцы инквизиции сделали из застенков профессию - точно так же, как советские коммунисты сегодняшнего дня. И оба - и инквизитор, и коммунист - будут говорить о временных неприятностях спасительного процесса, зарабатывать деньги на застенках и чрезвычайках и талдычить о счастье... Что есть счастье? Царь Соломон, со всей его славой, богатством, жёнами и наложницами, человек, который достиг величайшего экономического благополучия, какое только могли себе представить люди его времени, оставил самые пессимистические страницы во всей мировой философии: «всё суета сует и всяческая суета и томление духа». «Не в деньгах счастье», - говорит русская пословица. Но счастье, если оно и может быть в жизни, заключается также не в кострах и не в чрезвычайках...

Белинский первый - мельком и скороговоркой - сформулировал то основное, что легло в основу интеллигентской психики: нетерпимость и изуверство. От Белинского до Сталина сотни и тысячи людей будут проповедовать окончательные рецепты человеческого счастья (каждый разные рецепты), будут научно обосновывать свои изуверские теории (каждый свою собственную) и будут пытаться создать организацию, которая нас, грешных, поведёт сквозь застенки и чрезвычайки в небесный или земной рай, в божественный или безбожный.

Основная идея, которой были посвящены столетние усилия наших сеятелей, была идея равенства - прежде всего экономического, как наиболее близкого и понятного. Этот факт, я думаю, даже и не требует доказательств. Коммунистические идеи Сен-Симона, Фурье, Оуэна, Прудона, Бакунина, Лаврова, Чернышевского, Маркса по очереди владели русскими интеллигентскими мозгами. Тысячи и десятки тысяч томов были написаны именно на эти темы. Все попытки шли именно в этом направлении. Уже Пестель пытался организовывать первые «фаланстеры» - колхозы, по современной терминологии, а кружок Петрашевского, и Достоевский в том числе, попали под суд за попытки организации первой русской комячейки - сен-симонистской, по терминологии тех дней. Колхозы в более или менее современном смысле были впервые спроектированы Чернышевским (Словарь Брокгауза и Ефрона. Т. 76. С. 635). Общину русская интеллигенция защищала именно как хотя и первобытную, но всё же коммунистическую форму землепользования. Маркс считал Чернышевского своим предшественником по теории «экономического материализма», а первый перевод «Капитала» был сделан на русский язык. Здесь историческая линия развития выступает с полной и бесспорной очевидностью.

Но для русской интеллигенции экономическое равенство было только средством. Цель была во всеобщем и универсальном равенстве, равенстве во всём. Достоевский в «Бесах» и в «Легенде о Великом инквизиторе» смотрит на эту идею, как кролик в глаза удава. Русский изувер социалист Шигалев и европейский изувер - Инквизитор проповедуют одно и то же. Шигалев: «Каждый принадлежит всем и все каждому. Все рабы и в рабстве все равны»; «Масса должна потерять личность и обратиться вроде как бы в стадо и при безграничном повиновении достигнуть... как бы первобытного рая». Инквизитор: «Мы дадим им тихое смиренное счастье, счастье слабосильных существ... Они станут робки и станут прижиматься к нам в страхе... Да, мы заставим их работать, но в свободные от труда часы мы устроим им жизнь, как детскую игру, с детскими песнями, хором и плясками». И действительно устроили.

Русская интеллигенция, как известно, считала Достоевского хотя и гением, но реакционером. Иванов-Разумник снисходительно поучал: «Сражаясь с шигалёвщиной и с крайними течениями коллективизма, Достоевский победоносно воевал с соломенными чучелами, изготовленными предварительно им же самим, так очень (пробел в рукописи. - Ред.) ...ать победы»...

Немного разума было у Иванова, несмотря на его двойную фамилию. Книга издана в 1923 году, и уже в Берлине. В это время уже существовали и военный коммунизм, и чрезвычайка. В 1923 году уже совсем нетрудно было увидать своими собственными глазами, что те чучела, против которых воевал Достоевский, не были соломенными, что изготовлены они были вовсе не Достоевским и что никакой победы Достоевский над ними не одержал: победили именно они. В 1923 году программа Шигалева и Инквизитора реализована была почти полностью - каждый принадлежал всем, и все принадлежали каждому. Все были рабами, и в рабстве все были равны - от пастуха до Бухарина. Все были обязаны «безграничным повиновением» раньше Ленину, теперь Сталину. Всех заставили работать, но в 1923 году ещё не было организовано детских игр в парках культуры и отдыха - несколько позже пришли и они: чем бы дитя ни тешилось - лишь бы не думало.

Иванов-Разумник был, конечно, «прогрессистом» и поэтому закрыл глаза даже на самые очевидные факты. Иначе - он не мог. Ибо «иначе» означало бы сказать самому себе: никакой ты не разумник, а просто дурак, и никогда и ничем иным ты не был и не будешь. В. Розанов, который «прогрессистом» не был - как и Достоевский, увидел факты наперед. Розанов писал:

«Как раковая опухоль растёт и всё покрывает собою, всё разрушает и сосет силы организма, и нет силы остановить её, - так и социализм» (Опавшие листья. С. 288). «Социальный вопрос не есть ли вопрос о девяти дармоедах из десяти, а вовсе не в том, чтобы у немногих отнять и поделить между многими. Ибо после дележа будет четырнадцать на шее одного трудолюбца и окончательно задавят его. "Упразднить" же они себя не дадут и даже принудительно поставить на работу они никак не дадут, потому что у них "большинство голосов" и кулак огромнее» (Там же. С. 233).

Как видите: с некоторыми поправками на розановский стиль - это картина сегодняшнего колхоза. Дело было не в том, чтобы отнять землю у «немногих», а в том, чтобы на шею каждого мужика и каждого рабочего посадить ораву советской бюрократии, которая и работать не станет, и упразднить себя не даст: «кулак» - у неё. И хорошо вооружённый, бронированный кулак, поистине «чрезвычайный» кулак.

Но и кулак - он тоже с неба не свалился. Коммунистическая партия с её органом революционного террора имеет своих достойных предшественников. Организация партии в её нынешнем виде была достаточно точно спроектирована Лавровым: «Каждый должен смотреть на себя, как на орган общего организма. Он - не безжизненное орудие, не бессмысленный механизм, но он всё-таки только орган. Он имеет свое устройство, свои отправления, но он подчинён единству целого».

Вы, вероятно, знаете: Лавров и Михайловский считаются «лучшими из лучших» в славной плеяде наших сеятелей. Тот же Иванов-Умник приходит в истинно телячий восторг от «изящества и гармоничности их мировоззрения», - хотя, повторяю, в 1923 году совсем уже не трудно было оценить на практике степень изящества и глубину гармоничности. 1923 год был - помимо коммунизма и чеки - ещё и годом небывалого на Руси голода. Буржуазная Америка слала социалистической России свое подаяние (АРА), но от людоедства страну всё-таки спасти не могла. Гармония, можно сказать, была полная. Её организационные предпосылки Иванов оценивает всё-таки восторженно: ту цитату из Лаврова, которую я только что привёл, Иванов расценивает так: «Здесь речь идёт о партийной дисциплине. Не признавая организмом народ, общество, государство, Лавров признаёт организмом партию».

И это, как видите, реализовано: в СССР нет интересов народа, общества, государство подчинено интересам партии. Партия проглотила всё. И всё подчинено интересам партийных портфелей, автомобилей, власти и шкуры. И на страже этих портфелей и этой шкуры стоит ВЧК - ОГПУ - НКВД. А оно было спроектировано ещё Михайловским, который требовал создания «комитета общественного спасения», - комитет общественного спасения был чрезвычайкой Французской революции, отправившей на тот свет около четырёхсот тысяч французов (Франция в те времена имела около 25 миллионов населения). Комитет общественного спасения был реализован в виде исполнительного комитета Народной Воли, потом боевой организации Савинковых, Пилсудских и Сталиных и, наконец, дорос до его современного уровня - до чрезвычайки.

Русская человеколюбивая и идейная интеллигенция сделала схоластику основным методом научного познания, иезуитизм - основным методом организации и убийство - основным методом борьбы. Сейчас, более или менее благополучно сбежав за границу, марафонские беженцы нашей великой и бескровной делают вид, что всё это свалилось как снег на голову. Ведь все они знают, знают точно и наверняка, почище, конечно, чем знаю я. Почему сейчас, завирально и блудливо, как непоправимо нагадившая кошка, они поджимают свои учёные хвосты и делают вид, что уж они-то здесь совершенно ни при чём: с неба свалилось. Нечистый попутал. Русский народ оказался азиатом. Со своей сумасшедшей головы они валят на русскую здоровую и нынче пытаются нырнуть в подворотню «нового Средневековья» - и новой философии - «философии неравенства» - так озаглавлены два эмигрантских тома Николая Бердяева, одного из основоположников нашего марксизма. Не очень трудно догадаться о том, что неравенство по средневековому масштабу будет той же шигалёвщиной, только переодетой в рясу Великого инквизитора. Так замыкается круг крайней реакции в нежных объятиях с крайней революцией.

Именно интеллигенция возвела убийство в систему политической борьбы. И никогда не забывайте того обстоятельства, о котором все наши историки, все наши публицисты, все наши философы молчат, как воды в рот набравши: систематическая вооружённая охота за носителями и слугами проклятого царского режима началась только после освобождения крестьян. Только после того, как политика монархии грозила вырвать из-под ног властителей дум всю их почву ненависти, злобы, изуверства и партийности. Пока существовало крепостное право и пока ставка на ненависть была реальной ставкой - ни на царей, ни на городовых наша интеллигенция не охотилась. Убивали вовсе не реакционеров - убивали тех, кто грозил интеллигенции эволюцией.

О святых мыслях и святых качествах Белинских, Чернышевских, Лавровых, Плехановых и прочих написаны сотни и тысячи томов. Почти ничего не написано о той прозе жизни, которая скрывалась за пышными вывесками философской полемики. А за вывесками уже давно - почти сто лет подряд - шла та же абсолютно бессовестная, совершенно беспощадная борьба, какая нам сегодня достаточно хорошо известна по примеру лучших ленинских апостолов, дорвавшихся до власти. Грабежи и убийства, провокация и измены, лютая ненависть друг к другу - всё это было тем бытом, о котором Ивановы-Разумники и Милюковы-умники предпочитают не говорить ни слова. Ткачёвщина и нечаевщина, дегаевщина и азефовщина, убийства из-за политической мести и убийства из-за простого грабежа - все это сплеталось в один кровавый ком. И в этом коме - как и сейчас в кремлёвской банке со скорпионами - ничего нельзя разобрать: чем был Нечаев - только ли сумасшедшим или просто негодяем? Чем был Бакунин - негодяем или сумасшедшим? Почему до сих пор не опубликовано его письмо царю, Александру II, которое он послал из тюрьмы Петропавловской крепости? Историки о нём не говорят ничего, кроме того, что оно «могло бы повредить памяти нашего знаменитого соотечественника». Кому, в конце концов, служил Азеф? Охранке? Партии? Социализму? Или, может быть, только бирже, на которой он спекулировал за счёт доходов с кровавых социалистических предприятий? Были ли Бухарин и прочие действительно платными агентами гестапо? А - почему бы и нет? Получил же Ленин деньги от Людендорфа - почему Бухарин не мог получать их от Гиммлера? Получал Савинков деньги от японцев - почему Тухачевский не мог получать их от англичан? И кто кого начал выдавать Сталину раньше: Бухарин - Троцкого или Троцкий - Бухарина? Каменев Зиновьева или Зиновьев Каменева? И за что погибли такие верные псы, как Ягода и Гамарник?

Обо всём этом «историки русской общественной мысли» или промолчали, или промолчат. Ибо это есть реальность и есть жизнь. А они - они витают в томах и цитатах.

Русская интеллигенция, попавшая в положение исторического ублюдка, питала и воспитывала ненависть, свойственную каждому ублюдку в мире. Быть ни павой ни вороной, ни рыбой ни мясом - тяжело всякому. Но нормально скроенные люди находили всё-таки выход в нормальной жизни и нормальной работе - как нашли Боткин и Менделеев, Сеченов и Павлов, как нашли сотни тысяч врачей и инженеров, агрономов и военных. На верхах революционной интеллигенции, на постах властителей дум собрались учёные дураки и книжные «кастраты». Свое собственное отщепенство и уродство они формулировали в теории, исполненные изуверства и ненависти. За этими теориями пошла озлобленная и остервенелая сволочь Ткачёвых, Нечаевых, Савинковых, Дегаевых, Азефов, Дзержинских и прочих - воспитанных на философии Чернышевского, Лаврова, Плеханова, Ленина и других. Кто в конце концов виноват: сеятели или всходы? Те, кто сеял, или те, кто сейчас пожинает?..

Русская земля и русская жизнь уже больше четверти века погружены в грязь и кровь, в голод и рабство. Не будем замазывать фактов: все это отвратительно. Но здесь, в эмиграции, есть вещи, конечно, безмерно менее важные, но, может быть, и безмерно более отвратительные. Те люди, вот те самые, которые десятками лет планировали и проповедовали социализм и марксизм, ниспровержение и цареубийства, сейчас, унеся свои ноги в Париж, изливают свое негодование на то, что они называют комсомольщиной. Какой-нибудь Бердяй Булгакович Струве такими словами поносит этих комсомольцев, как если бы он-то уж тут был совершенно ни при чём. Как будто не он десятками лет призывал русскую молодёжь ко всему тому, что наконец и наступило... Чем же виноваты те, которые попали в обстановку социального строя, полностью спланированного и вычерченного сеятелями ещё тогда, когда и отцы этих комсомольцев на свет не родились? Чем виноват комсомолец - лагерный арестант - Пиголица (из моей «России в концлагере») или предколхозный комсомолец Шубейко (из моего очерка «В деревне»), которые получили уже всё готовенькое: и социализм, и марксизм, и чрезвычайку? Чем виноваты они, если они ничего решительно не знают, если мы, поколение, выросшее в неизмеримо лучших условиях, тоже, как оказывается, не знали решительно ни черта?

Мы все стали жертвами интеллигентского вранья: учёного, профессорского, философского, но всё-таки вранья. Наше поколение, захватившее ещё клочок нормальной предреволюционной жизни, принимало это враньё: одни слишком серьёзно, другие слишком несерьёзно. Одни думали: вот это и есть настоящая наука, и вот она приведёт нас в рай. Другие - как я, считали всё это совершеннейшей ерундой, которая вообще ни к чему привести не может: ну, болтают люди - пусть болтают. В дураках оказались оба: и мой сверстник, и я: «Теория науки» оказалась не только болтовней, безвредной болтовней учёных глупцов и книжных «кастратов», она нас действительно привела - но только не на свободу, а на каторжные работы и не в рай, а в чрезвычайку.

В своей первой книге «Россия в концлагере» я, так сказать, перед лицом всего цивилизованного мира (книга была издана на семнадцати языках) пытался доказать, что русский народ, если уж и виноват в советском кабаке - так только пассивно: вовремя не сообразил и вовремя не взялся за дубьё. И когда сообразил и взялся за дубьё - то у идейной сволочи оказались уже пулемёты и танки. А с дубовым рожном против бронированного всё-таки не попрёшь. Но моя книга, кажется, была совсем единичным голосом. Иван Бунин, писатель мировой известности, академик и нобелевский лауреат, выпустил свои «Окаянные дни» - обвинительный акт против русского народа, охваченного большевистским безумием.

В Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона (дополнительный том З-Д, изданный в 1906 году, стр. 292), помещена такая справка:

«"Новая Жизнь" - ежедневная политическая и литературная социал-демократическая газета фракции большевиков. Редактор-издатель Н.М. Минский. Издатель М.Ф. Андреева. Сотрудники: Л. Андреев, К. Бальмонт, А. Богданов, И. Бунин, З. Венгерова, В. Вересаев, М. Горький, Н. Ленин, А. Луначарский, А. Львов, Н. Рожков, А. Серафимович, Тэффи, Е. Чириков».

Как видите: весь «цвет русской интеллигенции» - и Иван Бунин в их числе: чем он, в самом деле, хуже других. И если вы спросите меня, с чего это нелёгкая понесла Бунина - из всех русских газет - именно в большевистский орган, то я вам отвечу: по глупости и по злости - по злости на всех и всё. Но сейчас, в эмиграции, предъявляя цивилизованному миру обвинительный акт против охваченного большевизмом русского народа, мог бы он вспомнить и своё посильное участие в посевах ленинских семян «разумного, доброго, вечного». Отчего о своём участии он так и промолчал? Отчего все они молчат о том, как ВКП(б), колхозы, террор и чрезвычайки планировали сто лет подряд? И отчего Зинаида Гиппиус, жена Мережковского и тоже одна из сеятелей, поэтически мечтая о том, как «мы»

Верёвку уготовав,
Повесим их в молчаньи -

ничего не говорит о тяжкой своей подготовительной работе к чрезвычайкам?

Верёвка для комсомольца, которого они сами всунули в историческую петлю, а теперь мечтают всунуть в верёвочную, - может быть, одна из самых отвратительных черт русской революционной интеллигенции. Вырыли для всей России чекистскую яму - и плюют в людей, которые уже в этой яме родились.

Не следует, конечно, принимать всерьёз эмигрантской кровожадности: у старичков нет уже не только мозгов - но и зубов. И их отходная песня пропета уже давно.

(7 апреля 2008 г.)
Журнал «Имперское возрождение»  № 1/2008

Share
Поместить ссылку в:
  • Перепечатка текстов и иллюстраций допускается только с письменного разрешения редакции.
 
 
RSS трансляция новостей
© 2005-2017 «Территория и планирование» - аналитический журнал о комплексном развитии территорий. ISSN 2074-2037 (Print), ISSN 2074-2045 (Online).