Институт комплексного развития территорий  Институт экологии города
главная
главная
  карта сайта
карта сайта
  контакты
контакты
       
 

 

Наши интеллигенции

И.Л. Солоневич

Солоневич Иван Лукьянович (1891-1953) - известный русский эмигрантский публицист.

 

Начало этой статьи читайте в № 1(25) нашего журнала. Она доказывает, что просчёты в развитии российских территорий объясняются тем, что мы привыкли считать западные образы ведения экономики неоспоримым идеалом. Мы не хотим думать и искать собственные пути решения собственных проблем, а, повторяя ошибки трёхсотлетней давности, стараемся затянуть Россию в жёсткий корсет американо-европейских стандартов.

 

Родословное древо

Интеллигенция есть чисто русское явление. На констатации этого факта сходились и шестидесятники, и семидесятники, и восьмидесятники и прочие десятские и сотские истории русской общественности. Нигде больше в мире не было ни такого слоя людей, ни такого термина. Единственная группа, которая более или менее похожа на русскую революционную интеллигенцию, это «буржуа леттре» старого режима Франции. Вот те самые, которые свергали реакционных Бурбонов и попали на революционный эшафот. Французские книжники, как и наши, воспитывались на философии и на политической экономии, предавались утопическим мечтаниям и социалистическим прожектам, были охвачены и верой, и еще более изуверством, погубили Бурбонов, погубили самих себя, и никак не спасли Францию. Со времени «просветительной философии» и посеянных ею семян «разумного, доброго, вечного» Франция уже полтораста лет катится со ступеньки на ступеньку. Где она остановится - ещё неизвестно.

Но у французских «буржуа леттре» были и свои оправдания: они боролись, в частности, и против того феодального рабства, в которое было заковано большинство французского народа. У нас это полуфеодальное рабство возникло в период полного отсутствия монархии - в период императриц, и, начиная с Павла I, монархия вцепилась в это рабство мёртвой хваткой. Для борьбы с рабством у нас вовсе не надо было бороться с монархией, нужно было ей помогать. Французские [непонятное слово в тексте - Ред.] не имели позади себя никакого исторического примера, на который стоило бы оглянуться с опаской, - русская интеллигенция такой пример уже имела - в судьбах французских Милюкова, Керенского, Ленина и Сталина - Мирабо, жирондистов и Робеспьера. Французские «буржуа леттре» были всё-таки национальны, наши всё-таки были интернациональны. Те кричали о прекрасной Франции, наши - о неумытой России.

Но это всё-таки единственная параллель в мировой истории. В других, более счастливых странах не было и этого. Попытки Г. Уэллса, Бернарда Шоу и Вудворта пересадить на англосаксонскую почву и перевести на английский язык русскую интеллигенцию ничем не кончились до Второй мировой войны и уж, конечно, ничем не кончатся после неё. Русская интеллигенция была типично русским явлением. Нужно, следовательно, предположить, что где-то в широких областях русских исторических просторов возникли такие факторы, каких больше нигде не было, и из этих факторов выросло явление, какого тоже больше нигде не было. Русская история не похожа ни на какую другую, как не похожа и русская психология. Таким образом, «различий» было и есть очень много. Из каких же именно выросла русская революционная интеллигенция?

Положение очень облегчается тем обстоятельством, что день рождения русской интеллигенции можно установить с очень большой степенью точности. И, вычтя из него исторические девять месяцев, с такой же точностью установить и день её зачатия. Этим днём была Петровская эпоха. Этим днём и объясняется двухсотвековое преклонение российской интеллигенции перед её папой и мамой - Петром и Екатеринами.

Попробуем вспомнить тех людей, которые в Московской Руси сидели на местах нынешней интеллигенции. Это мало известные нам люди. Наши историки о них или молчали вовсе, или писали мельком. Говоря суммарно, это Ордины-Нащокины, Ртищевы, Голицыны, Сильвестры, Аввакумы, Нилы Сорские и прочие - властители дум Московской Руси и выразители её идеологии. Самого поверхностного взгляда на этих людей и на их деятельность будет достаточно, чтобы установить основную, коренную и решающую разницу между интеллигенцией старой Москвы и нового Санкт-Питербурха: у москвичей не было никакой беспочвенности. На своей родной русской земле они сидели крепко. Они выросли из неё всеми своими корнями, и всеми своими корнями они впитывали в себя её нужды и интересы, чаяния и верования - даже и её суеверия. Сейчас, триста лет спустя, очень легко посмеиваться над их суевериями и не замечать собственных. Не то что через триста лет, а через тридцать люди будут смеяться над суевериями и «теории науки», и марксизма. Но именно сейчас, триста лет после Москвы и лет тридцать после Октября, нужно снять перед этими людьми и наши современные головные уборы. И нужно признаться честно: до их ясности мысли, цельности мировоззрения, до их демократичности в политике и до их терпимости в убеждениях мы, если и доживём, то очень не скоро. Мы все - все мы - слишком наполнены беспочвенностью, ненавистью и глупостью, которую наша интеллигенция воспитывала по меньшей мере сто лет подряд.

Для полной ясности в вопросе о том, чем была демократичность московских и нынешних сеятелей, я приведу конкретный исторический пример.

Сквозь Новгород, с Запада, к нам стала пробиваться пресловутая «ересь жидовствующих». Она, по тем временам, грозила катастрофическими последствиями для всей государственности. Новгород стал с ней расправляться по западноевропейскому образцу: жечь еретиков живьём. И сразу, без телеграфа и радио, без свободы печати и прочего - по всей Москве поднялась волна негодующего протеста - и не только со стороны «мирян», но и со стороны духовенства: еретиков нельзя судить, о них нужно молиться. Импорт западноевропейских методов был ликвидирован на корню.

И вот демократия и свобода триста лет спустя: после неудачи революции 1905 года в центрах она перекинулась в провинцию. Носители идей тысячами истребляли несчастных городовых, стоявших на уличных постах, городовых, которые никакой политики не делали и ни к какой политике никакого отношения не имели, с политикой боролось Охранное отделение. И русская свободолюбивая и демократическая интеллигенция ржала от восторга при сообщениях об истреблении этих ни в чём неповинных людей, вышедших из самого что ни на есть «народа» и охранявших население от воров и подбиравших то же население, когда оно по пьяной лавочке валялось на улицах:

Не ты ль был мне заступником
и нянькой,
Не ты ли мне указывал мой дом!

А когда настал великий Февраль, то первое, что сделала свободолюбивая интеллигенция, - это заткнула глотку всей тысяче лет русской истории. Над этой историей стояли цари, а о царях только и можно было говорить: «палачи». В октябре заткнули глотку всем не социалистам, потом всем не большевикам, потом всем большевикам - не ленинцам, потом всем ленинцам - не сталинцам - и так далее. И на верхах русской истории никого, кроме палачей, не осталось.

Согласитесь сами: между Москвой времён «ереси жидовствующих» и Москвой троцкистского загиба некоторая - в рассуждении демократии - разница всё-таки есть: Москва была неизмеримо культурнее духовно, хотя самолётов в её распоряжении и не было. Но если методы увещания мы будем считать культурными и демократическими методами политической борьбы, а методы резни - некультурными и недемократическими, то я не думаю, чтобы можно было спорить о разнице в культурных уровнях.

Мы все это забыли. Для нас всё это кажется непонятным. И когда такой спокойный историк, как Ключевский, начинает говорить о политическом быте Москвы, то вы как бы видите, как он разводит руками: ничего не понять. Есть самодержавие. Но есть и самоуправление. Есть царь - но есть и соборы. Есть воеводы, но есть и суд присяжных. Есть «официальная идеология», но есть и свобода для всякой неофициальной. Есть царский дворец, но есть и московская масса, властно заявляющая дворцу свои требования, - и дворец считает это само собою разумеющимся. Ничто ни на что не похоже. У Гегелей ни о чём таком не сказано ни одного слова. Нужно снова нырнуть в Гегелей: там, вдали от русской действительности, всё-таки как-то привычнее...

Интеллигенция Москвы выросла из русской почвы и всеми своими корнями ощущала нужды и горести, задачи и цели своей земли. Было ясно, и было ясно всем: нужно защищать свою землю от татар и от «литвы». Но нельзя угнетать вчерашних татарских завоевателей - хотя и необходимо окончательно добить крымчаков. Нельзя пускать латынства, инквизиции. Нельзя ограничивать ни царя, ни мужика - их интересы совпадают совершенно. Нельзя пускать в страну чужой философии, но нельзя и жечь инаковерующих. Тягло защиты страны лежит непомерной тяжестью на всех, но его нужно распределить между всеми. Нельзя оставлять военный слой нищим, но нельзя превращать мужика в крепостного. Было также ясно, что сапоги и валенки, поддева и шуба есть вещи, приноровленные для русского климата. А башмаки и чулки, кафтаны и фижмы, может быть, и хороши где-нибудь для Голландии, но нам они ни к чему.

Было ещё и нечто более глубокое. Все попытки восточных патриархов подработать малую толику деньжат на продаже на Руси индульгенций не привели ни к чему. Москва платила деньги за эти индульгенции - нельзя же было отпускать патриарших послов с пустыми руками, но никакого дальнейшего хода индульгенции не получили. У московских людей была совесть - забытое нами слово. И Московская Русь знала, что человек - он грешен, но что от греха полтинником откупиться нельзя: нужно покаяние - то есть восстановительная работа совести.

Иван Грозный - «самый раздражённый москвич своего времени», как о нём говорил Ключевский, и грешил, и всё-таки каялся.

Петр I - самый самоуверенный петербуржец своего времени - делал вещи намного похуже иоанновских, и, кроме того, вещи совершенно бессмысленные, - и восстановительная работа совести ему и в голову не приходила. Петр I был, по-видимому, бессовестен абсолютно - как и его державный преемник Иосиф Сталин.

Вопроса «беспочвенности», «отрыва от масс», «пропасти между народом и интеллигенцией» в старой Москве не существовало вовсе. И никак не потому, что петербургская интеллигенция была умнее московской, а потому и только потому, что петербургская оказалась глупее и русской Москвы, и русского народа. Знание же Гегеля, даже и наизусть, ни о каком уме не свидетельствует.

Первый, так сказать, предварительный клин между верхами и массой был вбит патриархом Никоном, начавшим пересадку киево-могилянских полонизированных идей на московскую почву. Царь Алексей Михайлович спохватился слишком поздно и умер слишком рано. Он успел ликвидировать Никона, но не успел ликвидировать его наследства. Никоновский прорыв был закреплён и расширен всей эпохой Петра.

В течение четверти века были ликвидированы Москва как столица и все её население как политическая сила. Была разгромлена московская традиция, разрушено дотла самоуправление, разгромлена администрация, унижена Церковь, разорено купечество и порабощено крестьянство. Самая бестолковая война русской истории затянулась на 21 год. Самый позорный в истории России военный поход кончился прутской капитуляцией. Монархия ушла из России и осела на чужом болоте. После Петра и до Николая I она и вообще перестала существовать: императрицы были только куклами на престоле, и их ставила и свергала дворянская гвардия. Дворянство реализовало наконец свою вековую «похоть власти».

В течение пятидесяти лет после Петра русское крестьянство - государственно тяглое, но лично свободное, было сведено до положения двуногой скотины. Русское дворянство - раньше служилый, но не собственнический слой, получило в собственность землю - государственную юридически и крестьянскую фактически, а крестьян - в качестве рабов на ней. Нация сразу распалась на две части: рабовладельцев и рабов. Промежуточные слои - духовенство, мещанство, купечество - были согнуты в бараний рог. Над порабощенной страной возник новый вариант татарщины: дворянская диктатура.

В родословии русской интеллигенции Пётр I играет исключительную роль. Он был первым, официально засвидетельствованным русским нигилистом. Это он первый стал исправлять русскую историю по Лейбницу, плевать в бороду старой Москве и даже выдирать эту бороду «с кровью», похабно издеваться над Церковью, сокрушать все и всяческие устои крепкого и разумного московского быта. Он был первым официально заверенным русским рационалистом и даже материалистом: «деньги суть артериею войны» - о том, что для войны нужно и ещё кое-что, кроме денег, Пётр не догадывался. В уродов он был так же влюблён, как Базаров - в лягушек. Он также был и первым русским редактором. Пётр, я бы сказал, был первым русским «шестидесятником» писаревско-базаровского толка. С той только разницей, что у Писаревых палки не было, а у Петра она была. Но когда Писаревы овладели палкой, они стали действовать точно так же, как действовал Пётр: тот дубиной загонял русских людей в голландский рай, эти - в социалистический.

Нельзя, конечно, слишком уж далеко заходить со сравнениями. Русская интеллигенция в общем была всё-таки совестливой. Пётр был бессовестен абсолютно. Русская интеллигенция, как и русский народ, всё-таки не была бесталанной - Пётр был удручающе бездарен. Русская интеллигенция, как и русский народ, никогда не была трусливой - Пётр был труслив до истеричности*.

Но родоначальником был всё-таки он. Поэтому русская историческая и прочая литература сделала из бездарности - гениальность, из бессовестности - патриотизм и из трусости - стратегический гений. Такой вопиющей, прозрачной, фантастической фальшивки мировая историография, по-видимому, не видывала больше никогда и нигде. И эта фальшивка имеет одно и единственное объяснение: психологическую потребность правящего слоя окружить своего всеобщего предка ореолом полубожественного происхождения: «он Бог был, Бог был твой, Россия!» Так египетские фараоны происходили от солнца, американские миллиардеры - от шотландских королей и даже П.Н. Милюков пытался произойти от «мужа честна» Семёна Мелика, вышедшего «из немец» в варварскую Москву. Только одни Базаровы настаивали на своём даже и не обезьяньем, а лягушачьем происхождении.

При Петре были разгромлены и прорваны все внутренние оборонительные линии русского народа: монархия, самоуправление, Церковь, суд присяжных и Москва как географический центр всего этого. Военный аппарат страны - её служилое дворянство - сел на место разгромленных Батыев. Пётр, помимо всего прочего, разгромил и династию. Обозная девка - Марта Скавронская, неграмотная и хронически пьяная, стала первою матушкой-царицей и открыла собою столетнюю эпоху режима потаскух. Прикрываясь их царственными юбками, в течение пятидесяти лет дворянство юридически закрепило все свои кастовые права и привилегии, и дворянские вольности, и крепостные конюшни. В России возник принципиально новый слой и принципиально новый строй. Недавно единая страна была чётко, резко и непереходимо поделена на белую кость и на чёрную кость - на плантаторов и на рабов.

Вчерашний служилый дворянин, попав на этакие социальные высоты, распоряжаясь царским престолом, государственными землями и мужицкими спинами, был, естественно, заинтересован в подведении подо всё это некоей идеологической базы. Он есть белая кость. Он - не то, что чёрная кость. У него иная, голубая, кровь и иная, голубая, культура. Но откуда же взять эту иную культуру? Ту, которая резкой чертой должна отделить его от порабощённого быдла? Вырабатывать свою отдельную? - Для этого нужны века. Развивать дальше свою старую? - Так будет ли она служить достаточной перегородкой между двумя костями русского народа? Сама жизнь подсказывала ближайший выход: нужно спереть чужую, готовую.

Первая, чужая и плохо лежащая культура лежала совсем рядом: польская. Голландская лежала дальше - её спереть так и не удалось, несмотря на все петровские усилия сделать из России Голландию и из Петербурга - Амстердам, а из рязанского дворянина - ост-индского мореходца. Идея была слишком уж глупа. Но шляхетский пример был совсем под боком. И почти все послепетровское столетие Россия - конечно, с некоторыми поправками - шла по польским шляхам. Были «шляхетские вольности» и «шляхетные» школы. Были «политесы» по польскому образцу и дикое пьянство по тому же образцу. Но было и кое-что более существенное: русская наследственная монархия была заменена польской выборной. Но выборной тоже по польскому образцу, с «конституционными гарантиями» шляхетского «не позвалям». Гвардия была дворянской, в том числе и её солдатский состав, и гвардия несла цариц своими руками - и на престол, и на кровать. Николай I был первым царём, более или менее нормально вступившим на престол, - Александр I переступил через цареубийство и перед гвардией и пикнуть не смел.

Так лет на полтораста у нас утвердился период диктатуры дворянства - неограниченной до Николая I и в корень подорванной Александром II. Так на верхах русской жизни утвердился слой, который сам себя оторвал от почвы, сам вырыл «пропасть» между собой и народом, сам себя поставил в положение общенационального отщепенца.

Шляхетский образец был, впрочем, скоро отставлен за полной и очевидной его непригодностью. Были найдены другие, много других. И все - не наши, все чужие, все иностранные. Совершился великий культурный перелом.

Московская Русь считала, что она сама по себе и сама для себя. Культура - очень большая культура, которая в ней росла - росла от народа и для народа. Иконы рублёвских писем, за которые сейчас платят безумные деньги, - были национальной живописью, как для Италии рафаэлевская Мадонна. Зодчество было нашим зодчеством. Нилы Сорские были нашей философией и нашей литературой. Всё это выросло на данной почве и ей служило. И всё это было заброшено и забыто - русская культура была заброшена и заморожена лет на сто-полтораста. Вместо неё - родной и своей - для России был предложен целый магазин кафтанов, мундиров и пиджаков с чужого плеча, никак не приноровленных ни к нашей психологии, ни к нашей истории, ни к нашей географии, ни к нашему климату. И уж, конечно, не к нашим задачам. Россия, которая при Москве рассматривала себя как морально ведущую нацию мира - «Третий Рим», вдруг очутилась в положении отсталого европейского захолустья, рынка для сбыта бракованной европейской идеологической и прочей продукции. Колонией для бросового импорта оловянных и деревянных божков гамбургского производства. Все это России было ни к чему. Но и ничего другого у нашей интеллигенции не было. Засыпать «пропасть» было нечем.

Первые поколения нашего шляхетства действовали если и не вполне сознательно, то во всяком случае с заранее обдуманным намерением: в нашем новом, в нашем шляхетском положении нам нужны знаки нашего культурного отличия от быдла. Но, как оказалось на практике, от почвы, от крови, от нации уйти было трудно. Стало пусто и стало скучно. Стала и совесть заедать, та чисто русская совесть, какая никогда ни разу не скребла на сердце французского марксизма, прусского юнкера, баварского барона или польского шляхтича. Те ели и пили, пороли и веселились, и на душе у них был покой. Русское дворянство, как пушкинский Борис Годунов, «достигло высшей власти». И, как тот же Годунов, не нашло никакого счастья. Совсем по Евангелию: накопило сокровища - и потеряло душу. Покоя не было. И не только потому, что под ногами то тлел, то прорывался на поверхность протест крестьянской пугачёвщины, а и потому, что - просто и необъяснимо - заедала совесть. Так родился на свет дворянин кающийся - тоже единственное явление в истории. И он, этот кающийся дворянин, попал в положение, которое было создано не им, которое для него было непереносимо и из которого никакого выхода всё-таки не было видать...

Эта книга, я знаю, носит озлобленный характер. Немудрено: именно мы расхлёбываем горькую и подгорелую кашу, заваренную нашей историей. Именно мы, наше поколение, люди, которым сейчас пятьдесят, черпали из этой каши наиболее полными ложками. Те, кто старше нас, видали и лучшие времена. Те, кто моложе нас, будут видеть и лучшие времена. Мы, наше поколение, входя в жизнь, только уголком глаза видели клочок нормальной жизни - которую тогда, конечно, не ценили. И мы, уходя из жизни, только уголком глаза увидим - может быть? - какой-то угол, за которым начнётся поворот к нормальной жизни. Но этой жизни мы, вероятно, уже не увидим. И мы - те из нас, кто кое-что помнит и кое о чем думает, - не может отделаться от этой озлобленности: Господи, Боже мой - до чего все это глупо, кроваво и ненужно! Но я очень не хотел бы, чтобы мой читатель понял эту озлобленность как нечто личное. Как обвинительный акт против отдельных лиц и их деяний, как некую жажду хотя бы посмертной мести людям, которые уже умерли и которые умерли несчастными. А также и против тех сегодняшних людей, которые, блуждая среди трёх сосен, разбивают свои головы об каждую из них. В кровавой каше этих лет есть много преступлений. Но ещё больше - безвыходности.

Дворянское поколение, пришедшее на смену пышной эпохе первых побед, - вот той эпохе, о которой так сладко и так лицемерно рассказал нам Толстой в «Войне и мире», попало в уже сложившуюся социальную обстановку и в уже сложившуюся культурную традицию. Дворянин кающийся и дворянин секущий, разночинец бунтующий - все они воспитывались на одних и тех же Дидеротах, Вольтерах и Гегелях. «Вооружаясь культурой», они ничего другого найти не могли, ничего другого не было. И самые реакционные круги правящего слоя и самые революционные из разночинцев - все они в одинаковой степени впитывали в себя чужую и ненужную культуру. Или точнее - обрывки чужих и ненужных культур. Восторгались перед сахаринными Мадоннами и отворачивались от суровых рублёвских «ликов». Падали ниц перед «страною святых чудес» и презирали святые подвиги нашего прошлого. Подбирали малейшие осколки европейских развалин и не замечали Спаса-на-Нередице. Изучали Плутарха или Аристотеля, но не имели понятия о Степенной книге или о Ниле Сорском. Россия была захолустьем. Глубоким, азиатским захолустьем просвещённого Запада. Нутряная, инстинктивная любовь к родине переплеталась и с презрением, и с негодованием: неужели же нельзя эту русскую дубину обтесать под Лейбница, Вольтера, Канта, Гегеля, Маркса? Неужели нельзя сделать из неё человека?

Оказалось: нельзя. За чаепитиями и попойками, в газетах или в книгах очень легко было одной цитатой из Гегеля громить другие цитаты, одним полным собранием сочинений идеологически проламывать черепа сторонникам других полных собраний сочинений. Но как только из уюта дворянских гнезд или из кабачного дыма разночинных редакций выходили на свет Божий, то оказывалось: все это решительно ни к чему. И у всего этого нет точки приложения сил. Всё это висит в воздухе и болтает ногами и языком. Никаких реальных ценностей. Ничего того, что могло бы понадобиться народу. Даже в агротехнике - напутали и в ней. Немецкие рецепты, проверенные для немецкой почвы и немецкого климата, не говоря уже о немецких социальных условиях, навязали и русскому мужику. В средней нечернозёмной полосе России на десятилетия испортили почву: ввели глубокую плужную запашку там, где почвы было три вершка, а под ней песок. Глубокая запашка выворотила песок наружу и похоронила под ним почву. Толстовский Вова Звездинцев с его агротехническими советами не совсем всё-таки взят с потолка. И когда вам будут говорить о «косности» русского крестьянина, о его недоверии к «технике», то вспомните, пожалуйста, те эксперименты, которые ему были предложены и философскими, и техническими Звездинцевыми.

Правящий слой создал для самого себя ублюдочное положение и ублюдочную культуру. Все, кто поднимался над уровнем рабоче-крестьянской массы, попадали в то же положение и в ту же культуру. Выхода не было. А может быть, выхода не очень уж и искали?

Объективно - это было трагическое положение. Субъективно - оно несло с собой озлобленность. Вся история русской общественной мысли переполнена, прежде всего, озлобленностью. Пушкин - автор, говоря о первом знакомстве со своим героем Онегиным, так и представляет его и себя читателю:

Он был озлоблен, я - угрюм...

Почему же озлоблен был Онегин - это «забав и роскоши дитя»? От того же чувства ублюдочности, ненужности, никчемности, неуменья даже «себе присвоить ум чужой». К этой черте интеллигентского характера я ещё вернусь, она проходит кровавой чертой сквозь всю нашу позднейшую историю - до сегодняшней чрезвычайки включительно.

Крепостное право кровавой чертой разделило русский народ надвое. Эта кровавая черта протянулась своими прожилками через всю русскую жизнь. Барон Врангель - отец покойного главнокомандующего Белой армией, выпустил в эмиграции книгу своих воспоминаний - на редкость умную и порядочную книгу. В ней он, в частности, говорит: он сам родился и вырос в среде правящего слоя, в среде вершителей судеб. Он ещё помнит крепостное право. И он, барон и помещик, говорит - крепостное право изуродовало на Руси всё: «было мало довольных, а искалечены были все». Все были искалечены, но и всё было искалечено, был искалечен весь ход русской истории. Палачи становились жертвами - но и жертвы становились палачами. Вот - вроде Ягоды, погибающего в собственном застенке.

(7 апреля 2008 г.)
Журнал «Имперское возрождение» № 1/2008

Share
Поместить ссылку в:
  • Перепечатка текстов и иллюстраций допускается только с письменного разрешения редакции.
 
 
RSS трансляция новостей
© 2005-2020 «Территория и планирование» - аналитический журнал о комплексном развитии территорий. ISSN 2074-2037 (Print), ISSN 2074-2045 (Online).