Институт комплексного развития территорий  Институт экологии города
главная
главная
  карта сайта
карта сайта
  контакты
контакты
       
 

 

Наши интеллигенции

 И.В. Солоневич
Солоневич Иван Лукьянович (1891-1953) - известный русский эмигрантский публицист.

Познай самого себя.
Сократ

И, познав, не впадай в уныние.
Дон-Аминадо

Мы решили опубликовать статью, которая на первый взгляд не имеет прямого отношения к тематике нашего журнала. Однако это не так. Для того чтобы по существу начать разбираться в вопросах территории и планирования её развития, нужно для начала разобраться в истоках нашего мировоззрения на них. Прошедший в 2008 году в С.-Петербурге Форум стратегов, о котором мы уже рассказывали (см. № 6 (24), 2009), показал общее состояние обеспокоенности современным состоянием в стране, и одновременной растерянностью, и не пониманием путей её развития. Все докладчики так или иначе констатировали неоправданность ожиданий и прогнозов и, как следствие, безрезультатность ранее предпринятых усилий.

Проистекает это от того, что внутри России её граждане смотрят на свою страну не российским взглядом. Данная статья и раскрывает глубинные причины этого парадокса.

Мы надеемся, что этот, до сих пор, к сожалению, не потерявший актуальности взгляд на действия по развитию России позволит переосмыслить наше отношение к подходам её развития и, наконец, начать получать результат, соответствующий её интересам.

 

1. Чересполосица

Этот очерк истории, философии и психологии русской интеллигенции, в её основных разновидностях, имеет в виду, я бы сказал, чисто ассенизационные цели. Или, как был назван соответствующий отдел в моих покойных газетах, - цели обезвздоривания русских мозгов. Семнадцать лет «жизни и деятельности» в СССР, потом лет десять публицистической работы в эмиграции поставили передо мной, как и перед всеми нами, целый ряд вопросов, содержание которых можно было бы сжать в один основной, трагический и, как говорят болгары, «судьбоносный» вопрос: так как же дошли мы до жизни такой?

О том, до какой именно жизни мы дошли или докатились, говорить, я думаю, не стоит. Жизнь наша в общем вполне достаточно ясна и прозрачна: такой жизни у нас со времён Батыя не было. Хотя, вероятно, и во времена Батыя были люди, относившиеся к «новому строю» не без некоторого энтузиазма. В татарском иге наши историки и до сих пор находят кое-какие положительные «достижения». Почему нельзя было находить их семьсот лет тому назад? И семьсот лет тому назад были какие-то «бюрократы», которые были уполномочены татарами на сбор «даней-невыходов». Некоторые основания для энтузиазма у них, вероятно, были.

Для тех людей, которые считают сегодняшнюю русскую жизнь раем, хотя бы и только социалистическим, эти очерки, конечно, не предназначены: не стоит и читать. Эти люди, составляющие собой славные орды советской бюрократии, уполномоченной для выколачивания «даней-невыходов» в пользу кремлевской Золотой Орды, довольны нынешним положением вещей. Возможно, что они правы: при всяком ином строе им будет хуже. Возможно, что они ошибаются: при любом ином строе им хуже не будет. Возможно, что им это только кажется, до тех пор, пока они сами не садятся в каталажку. Во всяком случае - это есть слой, социально и материально связанный с существованием данного режима, как связан, например, профессор диамата. Если завтра Сталин уйдёт - что будет делать этот профессор? «Если папа женится - куда мама денется?» Профессору диамата придётся подметать улицы. Подметание улиц никакому профессору никакого удовольствия доставить не может. Ещё худшие перспективы возникают перед уполномоченным НКВД или председателем колхоза. Если не будет ни НКВД, ни колхоза, то мир для этих людей приобретёт действительно совсем уже неуютные очертания. Пожалуй, даже и улиц подметать не удастся? Для этого сорта людей законы не писаны. Не писаны для них и эти очерки.

Этот очерк, как и все мои другие, предназначен для новой русской интеллигенции, для того нового и неизбежного правящего слоя России, который нынче рождается и в СССР, и в эмиграции. При всем различии мест рождения и окружающей обстановки эти две группы будущего правящего слоя России идут всё-таки одним путём и приходят приблизительно к одним результатам. Лично я нахожусь в исключительно благоприятном положении для объективной оценки обеих групп. Одну я знаю по работе в СССР, другую - по работе в эмиграции. Я, кроме того, не имею ничего общего ни с дворянством крепостническим, ни с дворянством коммунистическим. Мне одинаково чужды традиции и интересы старого правящего слоя и нового правящего слоя, для меня неприемлемы ни реакция, ни революция. Тем более что и реакция, и революция, при всей их взаимной теоретической нетерпимости, на практике, собственно говоря, означают решительно одно и то же: рабство, голод и убийства, при Сталине так же, как и Петре I, при Дзержинском так же, как и при Салтычихе. Нам не нужны ни реакция, ни революция. Нам нужны нормальная жизнь и нормальное развитие страны.

Нормального развития у нас нет уже очень давно: лет двести, начиная с петровской или послепетровской эпохи, принесшей с собою крепостное право по шляхетскому образцу, философию - по немецкому и политику - по французскому. Советский режим поэтому является законным последствием наших последних двухсот лет: с неба он не свалился. И для ответа на «вопрос роковой» и «как дошли мы до жизни такой» знание нашего прошлого для нас совершенно обязательно. А мы его - не знаем.

Моя основная работа посвящена русской истории, два тома «Нашей империи». Эта работа рассматривает наше прошлое с совершенно необычной точки зрения: с русской. Напомню о том, что все наши историки рассматривали наше прошлое с вольтеровской, шеллингианской, гегельянской, марксисткой и прочих точек зрения. Русская - как-то никому и в голову не приходила. Чересполосица этих точек зрения - а на них обучались целые поколения интеллигенции - автоматически привела к чересполосице в русских мозгах. Дело заключается в том, что из поколения в поколение нам подсовывали не только «завиральные» идеи, а, что ещё хуже, - подсовывали и перевранную историческую информацию. Перевранные факты, обобщённые в завиральные идеи, привели к сегодняшнему положению вещей. Сегодняшнее положение вещей ясно до полной бесспорности. Но факты, которые к нему привели, русскими историками перевраны до полной неузнаваемости. Отсюда и происходит чересполосица.

Схема этой чересполосицы сводится к следующему.

Жил да был в нашем прошлом целый сонм святых - святых социалистических, а не церковных, - учёных, философов, социологов и прочих «сеятелей разумного, доброго, вечного». Эти сеятели, становясь на защиту «народа», «трудящихся», «пролетариата» - на защиту всех «униженных и обиженных», установили ряд бесспорных исторических фактов, обобщили эти факты в столь же бесспорную «теорию науки», подвели подо всё это «базу самой современной философии» - и в результате получилась чрезвычайка.

Чрезвычайку мы видим, и мы знаем. Это есть, действительно, совершенно бесспорный исторический факт. Но предыдущих фактов мы не знаем вовсе. И чрезвычайка нам кажется свалившейся с неба. Кажется совершенно невероятным, чтобы именно её готовили наши сеятели последних ста лет.

Следовательно: мы привыкли думать, что наша «общественная мысль» последних ста лет была нормальной общественной мыслью. Что историки сообщали нам факты. Что философы и прочие правильно обобщали действительные факты. Что история русской интеллигенции есть история великих умственных и нравственных подвигов. И что чрезвычайка и голод, террор и рабство свалились на нас каким-то вовсе не предусмотренным образом.

Или, иначе.

Нас сто лет подряд учили: всё, что вело к революции, было и умным и честным. Всё, что боролось против революции, было и глупым и бесчестным. Сеяли сеятели добрую пшеницу, а вырос чертополох. Словно кто-то, аки тать в нощи, прокрался на русские поля, выцарапал все пшеничные зёрна и засеял эти поля терниями и волчцами. В русском общественном сознании получается полный разрыв: следствие оказывается без причин, а причины виснут в воздухе исторического и философического вранья.

Так как я не историк и уж, Боже сохрани, не философ, то профессиональное самолюбие и профессиональные интересы этих двух отрядов сеятелей мне совершенно безразличны. И я с точки зрения нормального общечеловеческого здравого смысла считал, что ежели вырос чертополох, значит, именно он, а никак не пшеница, и был посеян сеятелями.

Сеятели, конечно, попали в совершенно дурацкое положение. Те из них, которые попущением Божиим кое-как выжили, сидят или в эмиграции, или в чрезвычайке. Хвастаться им совершенно нечем. Но нельзя - по человечеству - требовать от них, чтобы они стали перед зеркалом, плюнули бы в отражение своей собственной физиономии и изрекли бы научную истину такого, например, рода: что посеял, то и пожнёшь. Они будут божиться и клясться: сеяли они только разумное, только доброе, только вечное. А что вырос чертополох? Так это - нечистый попутал.

Теория «нечистого» развивается, по крайней мере в эмиграции, - совсем всерьёз. Вчерашние столпы марксизма ударились - или, как более точно передаёт этот порыв блатной язык, - «вдарились» в богословие, и теперь говорят о «Божьей каре» и о «царстве сатаны» - словом, действительно «нечистый попутал». В СССР, по-видимому, никакие теории не произрастают, ибо там не до того: не до жиру, быть бы живу. Да и печатать никакие теории нельзя - кроме теории о сталинской гениальности, человеколюбии, величии и отцовстве надо всеми трудящимися и беспризорными народами мира.

Следствие - чрезвычайка - оторвалось от причины - сеятелей. И причина - сеятели - старательно открещиваются от следствия. Потому что нет ответа на вопрос: как дошли мы до жизни такой? Поэтому же нет и ответа на вопрос более существенный: как нам из этой жизни выбраться?

Русские люди по обе стороны рубежа довольно точно знают, чего они не хотят. Но ответ на вопрос: так чего же вы хотите? - формулируется самым невразумительным образом. «Мы хотим, чтобы было хорошо». Мы хотим, чтобы нас, наследников великой империи, не расстреливали, в подвалы не сажали, голодом не морили, в колхозы не загоняли - чтобы с нами не обращались как с двуногим скотом пятилеток или с живым навозом мировой революции. Или, ещё скромнее, - «чтобы дали дохнуть». Не за псы держать.

Пожелания скромные и законные. Нет, однако, никакого ответа на вопрос: а какой же государственный строй гарантирует нам, что нынешние благодеяния советского режима не повторятся заново? Какой государственный строй нужен России? Монархия? И если да, то какая именно? По английскому образцу, по итальянскому или по абиссинскому? Республика? И если да, то какая именно? По североамериканскому, французскому или гватемальскому? Военная диктатура? И если да, то какая именно и на сколько времени? Или будет вполне достаточной замена сталинской чрезвычайки какой-нибудь троцкистско-бухаринской? Или, может быть, после тысячи лет блестящей нашей истории, сколотившей величайшую в мире империю, нет у нас, пропившихся наследников, никакого иного выхода, как призвание новых не только экономических, но и идеологических варягов: «земля наша велика и обильна, а мозгов у ней нет - придите володеть и питаться нами»?

На все эти вопросы никакого ответа нет. Есть кажущиеся ответы: чтобы крестьянину отдали его землю, чтобы не пустили назад помещиков, чтобы была свободная торговля, чтобы было что-то вроде нового НЭПа. Но ведь был и старый НЭП. А чем он кончился? Какой строй гарантирует от того, что после очередной «передышки» нового НЭПа не начнётся новая «ликвидация» кулака как «класса», новые Соловки и новые расстрелы?

Никаких ответов на все эти вопросы нет. Нет, в сущности, и ответа на вопрос: а что, в конце концов, есть «реакция» и что есть «прогресс», что обещает дальнейшая «революция» и чем грозит приход «контрреволюции»? Существующие ныне советские свободы - являются ли они реакцией или прогрессом? И даже: не будет ли сравнительным «прогрессом» возвращение помещичьего землевладения и дворянского правящего слоя - ведь всё-таки было лучше? Словом - «правая, левая где сторона?»

Полная и законная чересполосица. А как же иначе? Сто лет подряд нам подсовывали революционно обработанные факты и революционно сконструированные идеи. Те факты, которые говорили против революции, замолчаны совсем. Те идеи, которые боролись против революции, вымазаны столетним слоем дегтя и грязи. Все люди, которые стояли поперёк дороги нынешней чрезвычайке, объявлены палачами. И я очень хорошо знаю - уже и по личному опыту: всякая попытка отскребать эти идеи и этих людей от дегтя, грязи и вранья ощущается публикой как некая отталкивающая ересь. Сто лет подряд публика воспитывалась под влиянием совершенно определённых идей, информации и даже терминов. Как же скинуть со своих счетов и со своих плеч эту столетнюю традицию? И - чем её заменить? И как быть с тем «умственным багажом», который был накоплен поколениями? Неужели же он так никуда и не годится?

Однако: если сто лет «революционной идеи» привели нас к чрезвычайкам, то очень может быть, что «контрреволюционные идеи» были именно теми, которые пытались нас от чрезвычаек предупредить. Может быть, что те люди, которые боролись с революционными идеями и которые - как охранка, Достоевский или Розанов - эти чрезвычайки предсказывали с потрясающей степенью точности, - были не так уж плохи и не так уж глупы, как нам раньше казалось и как нас раньше учили.

Охранка нам казалась очень несимпатичной: она сажала в тюрьмы Дзержинских. Сейчас, когда в тюрьмы сажают Дзержинские и их наследники, может быть, мы вправе заново оценить также роль и «идею» охранки. Может быть, не так уж и плоха была эта идея? И может быть, её главный недостаток заключается не в том, что она «охраняла», а в том, что ей всё-таки охранить не удалось? И вот покатились мы со ступеньки на ступеньку. Может быть, и философия Достоевского, и его «Бесы», которых так поносили и Плеханов, и Ленин, были не так уж глупы? Может быть, и истошные вопли Розанова не так уж были беспочвенны? И может быть, на фоне нынешнего бескровного советского режима Николай II не покажется нам таким уж «Кровавым», как его обзывает Сталин, не проливший, известно, ни одной капельки человеческой крови? И может быть, «старый режим», шесть раз ссылавший Сталина во всякие Вятки, но ни разу его не расстрелявший, был не такою уже «тюрьмой народов», как это писали и сто лет тому назад, и полсотни лет тому назад и как это пишут сейчас?

На все эти вопросы никакого ответа у русской интеллигенции нет. А также и не было. Мне пришлось искать самому. Поиски привели к открытию совершенно потрясающей Америки - потрясающей именно потому, что она, как оказалось, лежала под самым носом. Открытие это сводится к тому, что русское прошлое и русское настоящее, русские способы и русские цели надо рассматривать исключительно с русской точки зрения - и ни с какой другой. Как английские - с английской, а патагонские - с патагонской. Между тем мы двести лет подряд рассматривали нас самих с любой точки зрения, кроме своей собственной: при Петре - с точки зрения Лейбница, потом Адама Смита, потом Вольтера и Дидерота, потом Гегеля и Канта, потом Маркса и Энгельса. Все эти двести лет мы сами рассматривали Россию как захудалое захолустье Европы - «страны святых чудес», самих себя - как недоделанных европейцев, нашу собственную государственность - как исторический скандал.

Русская книжная интеллигенция действовала в этом случае, как действуют китайские компрадоры. Компрадор - это есть китайский купец, который монополизировал сбыт иностранных товаров в Китае. Он категорически против создания китайской промышленности, ибо китайская промышленность означает гибель его монополии. Он монополизировал сбыт американских автомобилей. Но если появятся китайские, то что он будет сбывать? Русская интеллигенция монополизировала сбыт иностранной идеологии в Россию и категорически срывала все попытки оформить наше собственное мировоззрение. Ибо если будет собственное, то куда она станет сбывать своих Вольтеров, Гегелей и Марксов? А ведь больше ничего у неё за душой и нет.

Старый правящий слой - идеологически навязывал нам чужие мысли, а практически тащил нас в чужие дела. При Екатерине мы спасали Европу от «французской инфлюэнцы», при Павле - Италию от войск директории, при Александре - Европу от Наполеона, при Николае - ту же Европу от революции и Австрию от венгерского восстания. При Александре II - славян от турок и при Николае II - «культуру» от «варварства». Теперь спасаем весь мировой пролетариат от всей мировой буржуазии. И всё это делалось и делается за счёт тех семи шкур, которые регулярно сдирались и сдираются с русского мужика и русского рабочего. Самое занятное заключается в том, что нынешняя если и не мировая, то по крайней мере европейская буржуазия была создана в очень большой степени за счёт русских денежек, содранных с того же русского мужика. В своей книге о Петре I я пытаюсь доказать это цифровыми данными: верхушка дворянских крепостников перекачивала за границу чудовищные деньги - в России эти деньги в безопасности не были. Верхушка коммунистических крепостников перекачивает туда же, «на мировую революцию» против «мировой буржуазии», вскормленной за наши же деньги, уже совершенно несусветное количество русских рабоче-крестьянских шкур, содранных с мясом.

Двести лет подряд мы сами рассматривали Россию с точки зрения Европы. Сейчас, в эмиграции, группа учёнейших русских профессоров перековалась вдребезги - создала «евразийское движение». Там вопрос поставлен совсем уже по-иному: долой Европу! Мы - Азия, мы - наследники Чингисхана, мы должны спасать великий азиатский материк. Ко всем чертям Париж! Катай в Китай! Или в Золотую Орду...

Моё «всемирно-историческое открытие» заключается в том, что нам надо жить своим умом, заниматься своими делами и защищать свои интересы. Пусть всякая заграница спасает самоё себя, как уж ей Бог на душу положит. Нам надо спасать самих себя, своих детей и свою страну. У нас есть собственная личность, собственное прошлое и собственные задачи. Пусть англичане или патагонцы устраиваются так, как им будет удобнее, - удобства у них будут, конечно, разные. Нам совсем ни к чему играть роль топора, которым кто-то - то ли бывший Бакунин, то ли нынешний Сталин, то ли будущие... я уж не знаю кто, - станут то ли строить чужие пролетарские дворцы, то ли проламывать чужие буржуйские черепа. Нам самим жить негде, и наши собственные черепа сильно страдают в советских подвалах. И наши собственные дети бегают в беспризорниках. Но для того чтобы нам всем выбраться из нашей сегодняшней дыры и не попасть ни в какую новую, нам надо заново пересмотреть почти все наши привычные понятия, термины и даже знания. Надо, в частности, и в особенности пересмотреть роль нашей революционной интеллигенции, которая сто лет сеяла ненависть и ложь и которая пожала расстрелы - в том числе и свои собственные.

 

2. «Своею собственной рукой»

Около ста лет подряд русская революционная, или «прогрессивная» интеллигенция упорно, настойчиво и даже «научно» свергала всё, что, по её просвещённому мнению, надлежало свергать: самодержавие и религию, национальность и государственность, собственность и семью, всякий общественный порядок и всякий сложившийся быт. И когда всё, подлежащее свержению, было наконец свергнуто,- интеллигенцию вышибли вон. Частью - за границу, а частью и на тот свет.

Пути изгнания из социалистического рая были, прежде всего, обидными путями: рай был всё-таки построен руками интеллигенции. Сто лет такой идейности, такой жертвенности и такой научности. И вот: эмиграция, тюрьмы, расстрелы - для одной части строителей - и безмолвное сталинское рабство - для другой. Интеллигенты, пребывающие в СССР в тюрьмах и в могилах, по вполне понятным причинам молчат: здесь не поговоришь! Интеллигенты, Божиим попущением спасшиеся за границу, - никак в себя прийти не могут от «победы идеалов». Как же все это случилось? В какие тартарары провалился Великий февраль - вот тот самый, который подъял на гребень революционной волны их, «представителей страны», «защитников массы», «избранников народа», вождей «пролетариата», «попечителей и опекунов крестьянства»? Который позволил им, сеятелям и избранникам, вытягиваясь на все свои цыпочки, пищать на весь мир: «всем, всем, всем». Куда делись: страна, массы, народ, пролетарии и крестьяне? Да и были ли они в самом деле? И если были, то как же оставили они своих вождей и избранников, сеятелей и пророков? Как же это всё получилось? Да существовал ли в реальности этот народ-богоносец, народ-мессия, народ-социалист? А может быть, его и вовсе не было - одно наваждение? Только проекция интеллигентско-марксистского благородства на чёрном фоне России?

Часть сеятелей дала ответ и на это: культура и права - это мы. А русский народ есть сволочь. Ибо если бы он сволочью не был, то он пошёл бы именно за нами: за Милюковым, Керенским, Скобелевым, Масловым, Черновым, Струве, Плехановым и прочими, и прочими, и прочими.

В эмиграции вышли - в числе многих прочих - две книги, которые в будущей России обязательно надо будет переиздать. Это «Две России» Александра Салтыкова и «Окаянные дни» Ивана Бунина. А. Салтыков - древний крепостник, кажется со времен Смутного времени, когда его семибоярский предок Салтыков посоветовал полякам сжечь Москву. Иван Бунин - старый большевик - кажется, с 1907 года - сотрудник первой легальной большевицкой газеты в России. Крайняя и оголтелая реакция Салтыкова и обиженный большевизм Бунина сошлись на одной и той же формулировке: сволочь народ. Серединный слой интеллигенции принял срединную формулировку: всё это - русская азиатчина, наследие проклятого старого режима, отсталость русских масс.

Нужно всё-таки признать честно: положение оказалось до чрезвычайности обидным. Оставалось одно из двух: или признать народ сволочью, или самих себя - идиотами. Первый вариант, даже и в смягченной формулировке «азиатчины», был для сеятелей единственно возможным. Посудите сами: планы воздушных замков были вычислены с такой математической точностью, в строительство социализма были вложены такие лошадиные порции «идеалов», в ниспровержение проклятого старого строя было брошено такое количество всяческого динамита. И вот вместо гордых башен получился один сплошной подвал. И какой подвал! Категорический, безапелляционный и бесцеремонный.

Кровавый царский режим - тот по крайней мере разговаривал, и разговаривал вежливо - даже и устами прокуратуры. Были законы, был гласный суд, был адвокат, было «последнее слово подсудимого», которое должно было греметь по всей стране и строить подсудимому «памятник нерукотворный». И действительно гремели и строили. И после обвинительного акта, устроив себе всероссийскую рекламу, интеллигентский мученик уходил с гордо поднятой головой, изрекая что-нибудь очень классическое. Вот вроде: «штыками не убить идеи», «правда сильнее булата» и «настанет пора, и оплатится кровь, которую льёт он за брата».

Пора действительно настала. Крови же было пролито не очень уж много. По очень глупой практике старорежимных судов - на виселицу шли «безусые энтузиасты», пойманные на убийстве. Властители же дум, идеологически организовывавшие эти убийства, отправлялись «во глубину сибирских руд» - руд, правда, давно уже не было никаких. И где-нибудь на Алтае занимались охотой и размышлениями о собственном благородстве и величии... пока не надоедало. Когда надоедало и когда ветреная интеллигентская Дульцинея начинала заглядываться на нового донкихота революционной идеи, мученик забирал свои чемоданы и без особых пересадок перекочёвывал то ли в Женеву, то ли в Лондон. А то и в Петербург.

М. Алданов приводит биографическую справку о Сталине. Сталин был сослан шесть раз: в 1903 году - в Восточную Сибирь, в 1908-м - в Сольвычегодск, в том же году снова в Сольвычегодск, в 1911 году - в Вологду и в 1913-м - в Нарымский край. И шесть раз тихо и комфортабельно бежал. «Жизнь Сталина, - говорит М. Алданов, - поистине может служить уроком смирения для департамента полиции». Может. Но не для него одного. Департамент полиции ничего не мог больше сделать по закону и ничего не мог сделать против закона - это всё-таки не чрезвычайка. Но некоторые уроки смирения могла бы извлечь и интеллигенция. Можно было бы вспомнить о тех слезах умиления и сострадания, которые вызывала вологодская участь какого-нибудь Сталина или Дзержинского, а также и о воплях негодования, которые неслись в сторону департамента полиции. Но сейчас ни об этих слезах, ни об этих воплях вспоминать не любят. Освобождённые из-под департамента полиции Дзержинские проявили совершенно неслыханное свободолюбие: ночь, чёрный ворон и подвал. Ни законов, ни суда, ни адвоката, ни последних, ни предпоследних речей подсудимого. Почти по Достоевскому: «О, у них - всё смертная казнь, три с половиной человека подписывают» («Бесы»). Почти по Достоевскому, ибо для смертного приговора даже и трёх с половиной подписей не потребовалось - «тройка ПП ОГПУ». И - вечное молчание над миллионами казнённых - «имена же их Ты, Господи, веси».

Пытаясь втиснуться в психологию прогрессивной и революционной нашей интеллигенции, я склонен думать, что ощущение острой обиды должно преобладать даже и над остротой шкурного трепета. Свалять такую поистине всемирно-историческую дурищу удаётся действительно не всякому. Сто лет рыли ямы подвалов и почему-то думали, что вот именно они туда не попадут: попадут другие. Так думали Милюков, Керенский и Троцкий. Так думал и Ягода. Но до них, несколько раньше, точно так же думали Дантон и Робеспьер.

Что думает сейчас русская революционная интеллигенция в СССР, ежели таковая там ещё и осталась, я, по совести, не знаю. С приходом к власти товарища Ленина «история русской общественной мысли» прекратила бытие своё. На смену «обществу» пришёл подвал, а на смену «мысли» пришла подвальная «директива партии». И вообще сказано: не рассуждать.

Мировое представительство остатков русской общественной мысли попало в монопольное распоряжение эмиграции. Нужно сказать честно: как Бурбон Французской революции, так и властители дум русской «ничего не позабыли и ничему не научились». Кроме евразийского поворота лицом к Золотой Орде - всё осталось по-прежнему. Но кое-что изменилось: от властителей дум ушли не только полтораста миллионов русской массы. От них ушли и два-три миллиона эмигрантской. И если «интеллигенция» была «беспочвенной» и до 1917 года, то после 1917 года всякая «почва» была потеряна окончательно и бесповоротно. Вися же в воздухе, можно с достаточным удобством болтать ногами, с несколько меньшим удобством - болтать языком, но всякое беспочвенное мышление и будет беспочвенным мышлением: ряд отсебятин, не имеющих никакого отношения ни к какой в мире почве.

Так закончился круг хронического самоубийства властителей дум русской революционной интеллигенции. Их «теория науки» оказалась совершеннейшим вздором. Их «научные предвидения» окончились совершеннейшим провалом. Их идеологические построения оказались совершеннейшей чепухой. Их мечты о ведущей и учительной роли сейчас кончаются на реках вавилонских, парижских и соловецких. Люди начисто выкинуты вон из той жизни, которую они сами проектировали в течение ста лет. Жаловаться не на кого. Как это случилось и кому всё это теперь нужно?

О том, как именно это случилось, будет речь во всём этом очерке. Кому это нужно? Нам всем.

Весь век нашего так называемого культурного рассвета, начиная от, скажем, Пушкина и кончая, скажем, Милюковым, был пропитан одной и той же общественно-политической тенденцией, заражён одной и той же болезнью. Онегин с его «английским сплином» и Ленский «с душою прямо геттингенской» - вот первые образчики русского образованного класса, оторванного от какой бы то ни было русской действительности. Кто будет последним? Милюковы и Сталины - может быть, последние. А вдруг и они ещё не последние? Мы можем надеяться, что «очищающий огонь революции» вместе с пятьюдесятью миллионами всяких русских людей унёс в могилу и великого недоноска русской истории - русскую книжную интеллигенцию со всем её печатным и непечатным багажом. А вдруг багаж-то как раз и уцелел? И наследственные «гены» Онегиных, Бакуниных, Чернышевских, Рудиных, Писаревых, Щёголевых, Плехановых и Милюковых будут гнить и в крови следующих поколений? И что вековая язва не выжжена даже и революционным «калёным железом»?

Дело, значит, не в одной исторической любознательности. Нужно поставить диагноз болезни, чтобы по мере возможности предупредить её рецидивы. И если революцию со всеми её чрезвычайками, голодом, бесправием, террором, со звериной резнёй её же вождей и коноводов мы считаем болезнью, то мы обязаны считать болезненными и все те силы, которые нас к революции вели. К революции нас вела наша интеллигенция.

 

3. Что есть интеллигенция?

Та формулировка, которую я давал в своих прежних работах, звучит так: интеллигенция - это профессионалы умственного труда.

Это будет точно с социально-экономической точки зрения, но тоже не очень уж точно. Почтовый чиновник, отслюнивающий марки, считает себя интеллигентом и ходит при воротничке и галстуке - по крайней мере ходил. Сталевар ходил в блузе и к интеллигенции себя никак не причислял. Однако очевидно, что умственных усилий сталевар затрачивает больше почтовика.

Это одна неувязка моего определения. Есть и другие. Трудно назвать биржевого спекулянта представителем интеллигенции - хотя работа спекулянта есть чисто умственная работа. И его умственные усилия и значительнее, и честнее, например, бердяевских. Спекулянт оценивает положение биржевого рынка или - что то же - экономики страны и на этом учёте строит свои расчёты. Врать он не может - по крайней мере для самого себя. Просчёт означает разорение. Для Бердяевых просчёт означает только очередную «переоценку ценностей».

«Переоценка ценностей, - грустно пишет М. Алданов, - была испокон веков любимым занятием нашей интеллигенции». Она, впрочем, имела и свой экономический смысл, как развод для кинодивы. Чем больше разводов, тем прочнее гарантирована «хорошая пресса». А для всякой прессы всякий развод - с мужем или с идеей - является истинным построчным Эльдорадо. Саша Чёрный в своё время писал:

Зимою жизнь в Житомире
Сонлива, как сурок...
Чем в следующем номере
Заполнить сотню строк?

Всякий же развод гарантирует новые тысячи строк. Репортёры получают свои гонорары, а Бердяевы ходят в искателях истины: «сложная натура, исполненная трагических противоречий бытия»; «Неутомимый борец с пошлостью окружающего мещанского миросозерцания»; «Бесстрашные мысли, не останавливающиеся перед отрицанием глубочайших бытийственных основ мироздания». И вообще: поиски истины. Старая история:

И я сжёг всё, чему поклонялся, -
Поклонился всему, что сжигал.

Тайна этих всесожжений объясняется слегка марксистски. Талдычил какой-нибудь Бердяев десять лет всё об одном и том же - и начинал надоедать. И забываться. Операция омоложения идей становилась настоятельной потребностью. Ваш интеллигентный знакомый ловил вас на улице за пуговицу: «Вы слышали новость - Иван Иванович перековался, сжёг всё, чему и т. д. Ещё не читали? Ну как же так: интеллигентный человек!..» Вы шли в книжный магазин и покупали соответствующую «Перековку». Так создаётся слава мира. И не в одном Холливуде.

Однако как бы ни была популярна переоценка ценностей, брать её в основу классификации всё-таки довольно трудно. Трудно взять и умственный труд. Начальник генерального штаба, министр и священник, директор завода, капитан парохода и начальник железной дороги были, конечно, представителями умственного труда - однако никто их к «интеллигенции» не причислял. Петр Струве, после сожжения богов, происшедшего в 1911 году, не причислял к лику русской интеллигенции даже и большую русскую литературу:

«Замечательно, что наша национальная литература остаётся областью, которую интеллигенция не может захватить. Великие писатели - Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Тургенев, Достоевский, Чехов - не носят интеллигентского лика»... Лев Толстой стоит вне русской интеллигенции (сборник «Вехи»).

Значит - вне нашей интеллигенции стоят и наши великие писатели. Вне её стоят, конечно, и наши великие учёные: Боткин и Сеченов, Бахметьев и Менделеев, Павлов и Воронов. Вне её стоит, конечно, и «буржуазия» - Губонины, Гучковы, Стахеевы, Мальцевы, Рябушинские - почти все недавние крепостные. Вне интеллигенции стоят, следовательно: люди, строившие нашу литературу; люди, строившие нашу науку; люди, строившие нашу государственность, и люди, строившие наше хозяйство. В частности уже по одному тому, что все они были монархистами.

Так, постепенно урезывая тот круг работников умственного труда, которые не являются интеллигенцией, мы попадаем в довольно затруднительное положение: а кто же является интеллигенцией?

Карл Каутский, столп и утверждение истинно правоверного марксизма (таким по крайней мере считают Каутского во всём мире, кроме СССР), определяет интеллигенцию так: «Интеллигенция есть общественный слой, который легче всего приходит к тому, чтобы возвыситься над классовой и сословной ограниченностью, проникнуться идеалистическими порывами и явиться выразителем не временных и обособленных интересов, а постоянных интересов общества в его совокупности». Определение столь неожиданное, что я привожу и ссылку: К. Каутский. Берштейн унд дас социалистишес программ (с. 133). Столп марксизма приводит, в сущности, то же чисто идеалистическое определение, которое теоретики монархизма дают монархии: «лицо, стоящее над классами и сословиями и гарантирующее постоянные интересы общества в его совокупности». Вспомним по этому поводу, что даже и Карл Маркс в свою формулировку законов заработной платы вводит чисто идеалистические моменты: «общественное сознание, требующее известного уровня заработной платы» - в советском издании этого пункта, кажется, нет.

Формулировка и Каутского, и Маркса вводит в материалистические законы «классовой борьбы» чисто идеалистический коэффициент. Бывает, следовательно, или по крайней мере может быть такая «расстановка классовых сил», при которой классовый интерес никакой роли не играет. Такие «расстановки» случаются в мире довольно часто. Например, сегодняшняя мировая война, в которой все народы борются во имя национальных интересов и ни одна в мире группа не выступила во имя классовых. Словом, человечество действует в этом отношении так, как если бы Маркса никогда в истории не существовало. И его «законов» - тоже.

Само существование русской интеллигенции, да ещё в своём большинстве и марксистской, является какой-то грандиозной - «беспримерной в мировой истории», как теперь любят говорить, - сплошной и нелепой неувязкой. Самый термин возник из латинского глагола «ин теллегере» - понимать. Интеллигенция наша, как теперь это выяснилось с предельной и фактической очевидностью, не понимала решительно ничего. Для обозначения этого нелепого слоя не нашлось слова в русском языке. Для существования этого слоя не нашлось места нигде больше в мире. Исторический беспризорник русской истории, «исторический межеумок» - по Ключевскому, плод незаконной и не очень уж искренней любви России и Европы, подкидыш обеих культур, русский интеллигент являет собою поистине трагическую фигуру: ему никогда не было где преклонить свою набитую цитатами голову. Он родился подкидышем, - так подкидышем и умер. Отсюда и хроническая «переоценка ценностей», и традиционный обряд сожжения богов и церковки. От этой заблудшей между тремя соснами души иногда веет истинной жутью. Впрочем - истинной жутью всё это и кончилось...

При всяких там поправках на карьеризм интеллигенции нужно сказать, что определение Каутского довольно близко улавливает сущность интеллигентского ордена. «Идеалистические порывы», действительно, были. Был, конечно, и карьеризм - одно другому не очень противоречит. Так идеалистический и героический порыв офицера, его воинский подвиг, никак не противоречат тому, что за свой подвиг офицер хочет получить и орден, и чин. Русская интеллигенция, несмотря на весь свой нигилизм, очень любила чинопочитание - правда, чисто идеалистическое. Несмотря на все свое бескорыстие, она не очень уж чуждалась и презренного металла. И, кроме того, приверженность к интеллигентскому ордену давала очень большие деньги, приверженность к старому режиму давала гроши - ниже я это буду доказывать цифрами.

Таким образом, даже и Каутский «идеалистический порыв» никак не может считаться монопольной собственностью интеллигенции. Те городовые, которых она, интеллигенция, сотнями и тысячами истребляла из-за каждого угла, действовали, в общем, тоже во имя идеалистических порывов: «за веру, царя и отечество». Во имя этого же лозунга сотни лет подряд шли на смерть вооруженные русские рабочие и крестьяне - будут идти и ещё. Во имя этого же лозунга пожертвовал своим здоровьем, своей семьёй и своей жизнью П.А. Столыпин. Во имя идеи шли на смерть юноши белых армий, которых всё-таки можно считать интеллигенцией, и во имя идей шло на смерть русское духовенство, которое интеллигенцией никак уж считать нельзя. Скажем несколько иначе: «идеалистические порывы», «возвышение над классовой и сословной ограниченностью», представительство «не временных и обособленных интересов, а постоянных интересов всего общества в его совокупности» есть характерная черта всего русского народа и всей русской истории. С наибольшей полнотой и наибольшими результатами эта черта проявилась в старой Москве: там люди знали, чего они хотели. Сейчас это знание потеряно. Отсюда и растерянные блуждания в трёх соснах чужой философии, отсюда переоценки ценностей, отсюда же и наша всеобщая катастрофа.

Однако есть признаки, постоянно присущие русской интеллигенции в её основном, решающем слое. Это прежде всего революционность, которая с ходом десятилетий принимала разные формы, выискивала разные формулировки и опиралась на самые разнообразные философские системы, но всегда и во всём стремилась к «свержению». Все, кто стоял вне революции, - автоматически ставил себя и вне интеллигенции.

Вторым характерным признаком интеллигенции является её книжная учёность - «эрудиция». Это книжная учёность - то есть не знания и навыки настоящего учёного, представителя «точных наук» - вроде Менделеева и Павлова, не есть практическое знание государственности, как у С.Ю. Витте или П.А. Столыпина, не живое знание хозяйства, как у Стахеева или Рябушинского, и не интуитивное познание жизни, как у Блока или Белого. Это есть знание книг, и только книг. И, кроме того, в подавляющем большинстве случаев книг, написанных не в России и по поводам, никакого отношения к русской действительности не имеющим.

Наука о хозяйстве - политическая экономия - считалась совершенно обязательной составной частью интеллигентской учёности. И все властители дум русской интеллигенции были в первую очередь философами и политикоэкономами. Самый середняцкий из них мог занять профессорскую кафедру в любом европейском университете. Политикоэкономом был и древнейший литературный родоначальник нашей интеллигенции - товарищ Евгений Онегин:

Бранил Гомера, Феокрита;
Зато читал Адама Смита
И был глубокий эконом.
То есть умел судить о том,
Как государство богатеет,
И как живёт, и почему
Не нужно золота ему,
Когда простой продукт имеет.

Практические результаты онегинской экономической учёности с предельной ясностью и краткостью изложены уже и Пушкиным:

Отец понять его не мог
И земли отдавал в залог.

Онегинские попытки «себе присвоить ум чужой» - с полной потерей своего собственного - привели к окончательной распродаже всей онегинской и его потомков земли. Экономическая база Онегиных держалась не столько на «Адаме Смите», как на плетях крепостной конюшни. Экономическая база Сталина держится не столько на «Карле Марксе», сколько на подвалах коммунистических чрезвычаек. «Себе присвоить ум чужой» не удалось никому - начиная от Онегина и кончая Сталиным. Сталин, правда, ещё держится. Так не голодал и Онегин. Но не благодаря науке Адама Смита или Карла Маркса, а благодаря конюшне и чрезвычайке. Не удалось же по той простой причине, что это вообще невозможно: себе присвоить чужой ум - так же невозможно технически, как и присвоить чужой талант. Но можно похоронить собственный. Наша интеллигенция свой собственный и похоронила.

Онегин, потом, через несколько поколений, Чернышевский, потом, ещё через несколько поколений, Ленин - все они были «глубокими экономами», и все они в экономике не понимали ни уха, ни рыла. Понимали в своё время Строгановы, потом Губонины, Гучковы, Мальцевы, Стахеевы, Рябушинские - вот все те, кто строил русское хозяйство «не дубьём, а рублём», или, как это несколько иначе формулировал горьковский Яков Маякин, «не палкой и дубьём, а пальцем и умом». Эти реальные строители не имели никакой надобности «земли отдавать в залог» и о политической экономии не имели ни малейшего понятия. Как не имеют ни малейшего понятия и нынешние капитаны гигантской промышленности. «Наука о хозяйстве» - это, к сожалению, одно, а само хозяйство - это совершенно другое.

Моё старое определение: «интеллигенция - это профессионалы умственного труда» будет приблизительно правильным, как общее, родовое определение. Но та интеллигенция, о которой идёт речь, та, которая своей деятельностью определила нынешние революционные судьбы России, в это определение не укладывается. Не претендуя ни на какую научную точность, я сказал бы так: русская революционная интеллигенция есть слой второсортных работников книжного (то есть не умственного вообще) труда, оторванных от всякой реальной деятельности и от всяких реальных познаний, слой, посвятивший все свои силы ниспровержению самодержавия и строительству социализма - разного социализма в разные десятилетия, - слой, который больше чем что бы то ни было привёл нас к катастрофе - и погиб в ней сам.

Это, я повторяю, был основной слой. Рядом с ним существовали и другие: техническая интеллигенция, научная интеллигенция, даже и «военная интеллигенция» - но в общих судьбах страны они оказались бессильны, но они будут силою в будущих судьбах страны, они будут её правящим слоем. Революционная, книжная, философская, «гуманитарная» интеллигенция погибла, даст Бог, навсегда. Её типичным выразителем были не писатель, не учёный, не изобретатель, не инженер, не промышленник, - её типичным выразителем был «литератор», человек, объевшийся чужими цитатами и разрушающий во имя их свою собственную жизнь, а также и жизнь своей Родины. Его, этого литератора, съели цитаты. И над его никому не нужной могилой можно было бы начертать эпитафию такого стиля:

«Здесь покоится безмозглый прах жертвы собственного словоблудия». 

 

(7 апреля 2008 г.). Журнал «Имперское возрождение» № 1/2008

 

 Скачать статью в pdf-формате

Share
Поместить ссылку в:
  • Перепечатка текстов и иллюстраций допускается только с письменного разрешения редакции.
 
 
RSS трансляция новостей
© 2005-2020 «Территория и планирование» - аналитический журнал о комплексном развитии территорий. ISSN 2074-2037 (Print), ISSN 2074-2045 (Online).